Державин, Гавриил Романович

Державин,
Гавриил Романович

14 июля 1743 — 20 июля 1816

 

Произведения

Список произведений.

Биография

   Гавриил (Гаврила) Романович Державин - крупнейший русский поэт эпохи Просвещения. Его творчество представляет собой вершину русского классицизма. В различные годы занимал высшие государственные должности: правитель Олонецкого наместничества (1784—1785), губернатор Тамбовской губернии (1786—1788), кабинет-секретарь Екатерины II (1791—1793), президент Коммерц-коллегии (с 1794), министр юстиции (1802—1803). Член Российской академии с момента её основания.

Река времен в своем стремленье
Уносит все дела людей
И топит в пропасти забвенья
Народы, царства и царей.
А если что и остается
Чрез звуки лиры и трубы,
То вечности жерлом пожрется
И общей не уйдет судьбы.

   Происхождение. В XV веке, при великом князе Василии Тёмном, татарин мурза Багрим уехал из Большой Орды на службу в Москву. Великий князь лично окрестил его в православную веру, а впоследствии за хорошую службу наградил землями. У Багрима, окрещенного Ильёй, были дети - Дмитрий, Юрья, Нарбек, Акинф, Тегль, от которых произошли дворянские роды Нарбековых, Акинфовых, Теглёвых. У сына Нарбека, Дмитрия, были дети - Назарий, Алексей, Держава. Последний и стал родоначальником фамилии Державиных.
   Земли дробились между наследниками и уже дед Г.Р.Державина был небогатым помещиком. Роману Николаевичу Державину (1706-1754) (отцу поэта), досталось в наследство несколько разрозненных клочков земли с десятком крестьян. В 1722 Роман Державин вступил в армию и служил в разных гарнизонных полках. Женился он в 1742 на своей дальней родственнице, бездетной вдове Фёкле Андреевне Гориной, урожденной Козловой. Фекла Андреевна, как и ее супруг, была небогата. В 1743 у них родился первенец, будущий поэт и государственный деятель Гаврила Романович Державин.

   Детство и воспитание. Родился в семье мелкопоместных дворян. Его отец, армейский офицер, жил то в Яранске, то в Ставрополе, под конец в Оренбурге. Родители Державина не обладали образованием, но старались дать детям по возможности лучшее воспитание. Державин, родившийся очень слабым и хилым, «от церковников» научился читать и писать; семи лет, когда семья жила в Оренбурге, его поместили в пансион некоего «сосланного в каторжную работу» немца Розе; последний был «круглый невежда». За четыре года, проведённые у Розе, Державин всё же научился довольно порядочно немецкому языку, отличаясь вообще «чрезвычайной к наукам склонностью».
   В 1753 году отец повёз было Гаврила в столицу, рассчитывая поместить его в высшее дворянское учебное заведение того времени — Петербургский шляхетный корпус. Но этому помешал недостаток средств. В следующем году отец умер. У вдовы, оставшейся с тремя малыми детьми, не оказалось даже пятнадцати рублей, чтобы заплатить долг покойного. Воспользовавшись ее беспомощным положением, соседи отняли часть принадлежавших Державиным земель. Тщетно простаивала мать вместе с малолетними сыновьями по целым часам в передних у приказных, добиваясь справедливости. Эти впечатления детства оставили в душе ребенка неизгладимый след; поэту «врезалось ужаснейшее отвращение от людей неправосудных и притеснителей сирот», и идея «правды» сделалась впоследствии господствующей его чертой.
   Переехав в Казань, вдова отдала детей для обучения сначала гарнизонному школьнику Лебедеву, потом артиллерии штык-юнкеру Полетаеву; учителя эти были не лучше Розе.
   Однако и теперь Державина не отказалась от стремления вывести сыновей в люди. В 1759 году с открытием в Казани гимназии ей удалось отдать их в только что открывшуюся в Казани гимназию, явившуюся вторым учебным заведением этого типа после Московской университетской гимназии, а которой примерно в эти же годы обучался будущий автор «Недоросля» Фонвизин. Директором казанской гимназии, также находившейся в ведении Московского университета, был назначен один из передовых и широко образованных людей того времени, довольно известный впоследствии драматург и переводчик М. И. Верёвкин.
Программа гимназического преподавания задумана была весьма широко, по образцу Петербургского шляхетного корпуса, воспитанником которого был Веревкин; но из-за отсутствия сколько-нибудь удовлетворительных преподавателей осуществлялась она плохо.
   Следуя традициям Шляхетного корпуса, из стен которого вышел целый ряд крупных писателей того времени, Веревкин старался привить гимназистам любовь к литературе, организовывал театральные представления, заставлял разыгрывать пользовавшиеся в то время широкой популярностью трагедии Сумарокова и комедии Мольера.
   В гимназии сразу же проявились незаурядные способности Державина. Уже в первый год учения он был назван в газете «Московские ведомости» в числе нескольких лучших учеников. Особенное влечение он испытывал, говоря его словами, «к предметам, до воображения касающимся», — рисованию, музыке и поэзии. Он обнаружил явные и выдающиеся способности к живописи; начал играть на скрипке; стал пытаться сочинять тайком от всех стихи, сказки, романы, обычно сразу же уничтожая написанное.
   Через год после открытия гимназии, готовясь к докладу в Петербурге куратору Московского университета, влиятельнейшему вельможе И. И. Шувалову, о занятиях и успехах гимназистов, Веревкин поручил способнейшим из них начертить карты Казанской губернии, украсив их фигурами и ландшафтами. Работа, выполненная Державиным, столь понравилась Шувалову, что он приказал записать его кондуктором Инженерного корпуса, дав отпуск до окончания гимназии. Веревкин стал усиленно привлекать молодого «кондуктора» к выполнению разного рода поручений: при его помощи был составлен план города Чебоксар; на него фактически выпало предложенное Шуваловым описание развалин древней столицы Болгарского царства и производство там археологических раскопок.

   Военная служба. Начало творчества. Однако окончить гимназию Державину не удалось. Вопреки обещанию Шувалова, он оказался записанным не в Инженерный корпус, а рядовым в гвардейский Преображенский полк. В 1762 году его потребовали в Петербург к месту службы. Веревкина к этому времени уже сместили, поэтому помочь он не мог. Да и к тому же неожиданный поворот судьбы, по-видимому, не только не огорчил Державина, но даже отвечал его потаенным стремлениям. Мало удовлетворенный гимназическим преподаванием и тяготившийся жизнью в далекой Казани, одаренный и инициативный юноша рвался в столицу. В прошении, поданном им гимназическому начальству, он писал: «.. .ныне склонность моя и лета долее не дозволяют быть при оной гимназии, а желаю вступить в действительную службу».
   В начале 1762, года за два перед тем записанный в гвардию, он был вытребован в Петербург на службу. В марте 1762 Державин был уже в Петербурге, в солдатских казармах. Последовавшие затем двенадцать лет (1762 - 1773) составляют наиболее безотрадный период в его жизни.
  Всего через три месяца с небольшим произошло то, что сам Державин, следуя в этом новой императрице и её окружению, называл громким словом «революция»,— дворцовый переворот 1762 года, в результате которого на российский престол взошла жена убитого заговорщиками Петра III, Екатерина II. Державин вместе со своим полком принимал активное участие в событиях, с этим связанных, в частности в «походе» на резиденцию бывшего императора — Петергоф, которым предводительствовала сама Екатерина; присутствовал он и на коронационных торжествах в Москве, где был свидетелем «славного» уличного сатирического маскарада «Торжествующая Минерва», организованного основателем русского театра Федором Волковым при ближайшем участии поэтов Сумарокова и Василия Майкова. Устроителям было дано официальное задание осмеять пороки предшествующего царствования. Но фактически значение маскарада вышло за эти пределы: перед народом предстала широкая картина многих темных сторон всего самодержавно-бюрократического строя — неправосудия, взяточничества и т.п.; несомненную роль сыграл маскарад и в последующем развитии сатирического направления в литературе.
   Все пособники и участники переворота, имевшие те или иные связи с его главными деятелями, были осыпаны высочайшими милостями и наградами. Однако в положении самого Державина никаких изменений не произошло. Живя в Москве, он однажды чуть не замерз, стоя а жестокую стужу и метель на карауле в поле позади дворца; в другой раз, посланный ночью с приказом, попал в огромные снежные сугробы на Пресне и едва не был растерзан собаками. Тяжелые условия заставили Державина «выкинуть из головы науки», забросить и упражнения в рисовании и музыке. Ему лишь удавалось «по ночам, когда все улягутся», читать «книги, какие где достать случалось, немецкие и русские», да «марать» «стихи без всяких правил» (6, 427). Некоторые из этих опытов были тесно связаны с солдатским фольклором; так, Державин переложил на рифмы популярные тогда «площадные прибаски насчет каждого гвардейского полка». По просьбе солдатских жен он стал сочинять для них письма в деревню, стараясь писать их наивозможно просто, на «крестьянский вкус». Несколько позже Державин начал было перелагать в стихи русский перевод знаменитого политико-нравоучительного романа Фенелона «Телемак», с которым познакомился еще в казанской гимназии.
   Подобный образ жизни не мог не тяготить Державина еще более, чем пребывание в Казани. Узнав, что И. И. Шувалов, которому вскоре по приезде в Петербург его представил Верёвкин, собирается за границу, Державин явился к нему с просьбой взять его с собой «в чужие краи, дабы чему-нибудь там научиться». Покровитель Ломоносова отнёсся к этому благосклонно и попросил зайти к нему ещё раз. Но об этом узнала двоюродная тетка Державина. О Шувалове шла молва как о «главном начальнике» сравнительно незадолго до этого возникших в России тайных масонских организаций, участников которых тетушка почитала «отступниками от веры, еретиками, богохульниками, преданными антихристу». Угрожая написать матери, она категорически запретила племяннику снова идти к Шувалову. Державину было в это время почти двадцать лет, но, по его собственным словам, он был воспитан «в страхе божием и родительском» и, как это ему было ни горько, счел необходимым повиноваться. В то же время Державина продолжали обходить при производстве. Тогда, в годовщину дворцового переворота, он обратился с жалобой к одному из активнейших участников его, графу Орлову, и в результате был произведён из рядовых в унтер-офицеры.
   Державин смог теперь поселиться уже в дворянской казарме. Таясь от своих новых сожителей, Державин по-прежнему продолжал заниматься чтением книг и «кропанием стихов», на этот раз уже по правилам, которым он научился из трактата Тредиаковского «Новый и краткий способ к сложению российских стихов», и беря за образец сочинения Ломоносова и Сумарокова. Бывая на литературных вечерах своего давнего казанского знакомца Осокина, встречал он на них и самого Тредиаковского. Одно из своих стихотворений — «Похвальную песенку» солдатской дочери Наташе — он показал соседям по казарме и вызвал общее одобрение.
   Литературные занятия Державина, очевидно, стали известны и начальству, и в 1768 году он был прикомандирован в качестве одного из «сочинителей» — секретарей к созванной Екатериной Комиссии депутатов для составления нового свода законов. Секретарями в комиссии были и некоторые другие будущие выдающиеся писатели — замечательный русский просветитель и издатель сатирических журналов Н. И. Новиков, автор комической поэмы-памфлета «Елисей, или Раздраженный Вакх» В. И. Майков, — для которых эта работа, позволившая наглядно увидеть многие неустройства и неблагополучия в стране, явилась своего рода практической школой передовой общественной мысли. Работа Державина в Комиссии продолжалась недолгое время (по каким-то домашним делам он был вызван матерью в Казань), но можно думать, что она также не прошла для него вовсе бесследно.
  Жизнь, которую Державин повел после получения унтер-офицерского чина, явно не соответствовала его внутренним стремлениям. Новые товарищи по дворянской казарме постепенно вовлекли его в круг весьма рассеянного существования. Державин пристрастился к карточной игре.
   Живя в отпуске в Москве, Державин проиграл в карты деньги, присланные матерью на покупку имения, и это едва его не погубило: он «ездил, так сказать с отчаянья, день и ночь по трактирам искать игры; познакомил я с игроками или, лучше, с прикрытыми благопристойными поступками и одеждой разбойниками; у них научился заговорам, как новичков заводить в игру, подборам карт, подделкам и всяким игрецким мошенничествам». «Впрочем, — прибавляет Державин, — совесть, или лучше сказать, молитвы матери, никогда его (в «Записках» Державин говорит о себе в третьем лице) до того не допускали, чтоб предался он в наглое воровство или в коварное предательство кого-либо из своих приятелей, как другие делывали»; «когда не было денег, никогда в долг не играл, не занимал оных и не старался какими-либо переворотами отыгрываться или обманами, лжами и пустыми о заплате уверениями достать деньги»; «всегда содержал свое слово свято, соблюдал при всяком случае верность, справедливость и приязнь».
   На помощь к лучшим нравственным инстинктам природы скоро стала приходить и врожденная склонность Державина к стихотворству. «Когда случалось, что не на что было не токмо играть, но и жить, то, запершись дома, ел хлеб с водой и марал стихи». «Марать стихи» Державин начал еще в гимназии; чтение книг стало пробуждать в нем охоту к стихотворству. Поступив в военную службу, он переложил на рифмы ходившие между солдатами «площадные прибаски на счет каждого гвардейского полка». Он «старается научиться стихотворству из книги о поэзии Тредьяковского, из прочих авторов, как Ломоносова и Сумарокова». Его привлекает также Козловский, прапорщик того же полка, человек не без литературного дарования: Державину особенно нравилась «легкость его слога». Несмотря на то что среди казарменной обстановки Державин «должен был, хотя и не хотел, выкинуть из головы науки», он продолжает «по ночам, когда все улягутся», читать случайно добытые книги, немецкие и русские, знакомится с сочинениями Клейста, Гагедорна, Геллерта, Галлера, Клопштока, начинает переводить в стихах «Телемаха», «Мессиаду» и других.

  Пугачевское восстание. Кое-как перебиваясь по возвращении в Петербург, Державин два года спустя, в 1772 году, наконец-то, через десять лет по поступлении в полк, получил офицерский чин, несмотря на происки недоброжелателей, которые настаивали, чтоб его «за бедностью в гвардии офицеры не производить». Положение гвардии офицера действительно требовало больших расходов и вообще обязывало вести соответствующий образ жизни, возможностей к чему у Державина не было. Именно потому-то, по его свидетельству, он настойчиво хотел «употреблен быть в войне или в каком-нибудь отличном поручении», которое позволило бы ему как-то выделиться. Однако это никак не удавалось, что и повергало его «иногда в меланхолию»
   Как раз в это время появились первые известия о вспыхнувшем в оренбургских степях и сразу же принявшем грозные размеры восстании Пугачева. Это открыло широкие возможности для энергии и честолюбия Державина. Добившись в качестве уроженца Поволжья, хорошо знавшего те места, прикомандирования к главнокомандующему правительственными войсками генералу Бибикову, Державин пробыл около трех лет в краю, где бушевало восстание. Он развил самую кипучую деятельность: совершал походы в различные поволжские города, участвовал в ряде стычек и боев с повстанцами, разъезжал чуть не в одиночку с наиболее ответственными поручениями по самым опасным местам, дважды чуть не попал в плен к Пугачеву, писал воззвания к восставшим, составил для казанского предводителя дворянства речь в честь Екатерины II, «казанской помещицы», как она себя называла, и т. д.
  Державин был убежденным монархистом; дворянство считал первенствующим сословием в государстве; крепостное право — незыблемым, Пугачева — «злодеем». Но вместе с тем, не в пример рядовым представителям своего сословия, он сумел достаточно верно оценить общее глубоко ненормальное положение дел в стране, являвшееся питательной почвой восстания. «Надобно остановить грабительство или, чтоб сказать яснее, беспрестанное взяточничество, которое почти совершенно истощает людей...» — писал он после года пребывания в местах, охваченных «колебанием народным», в официальном донесении на немецком языке, направленном казанскому губернатору и начальнику местной секретной следственной комиссии генералу Бранту. «Сколько я смог приметить, — продолжал он, — это лихоимство производит в жителях наиболее ропота, потому что всякий, кто имеет с ними малейшее дело, грабит их. Это делает легковерную и неразумную чернь недовольною и, если смею говорить откровенно, это всего более поддерживает язву, которая теперь свирепствует в нашем отечестве». С заявлениями подобного же рода Державин посмел обратиться и по гораздо более высокому адресу — к самой Екатерине II.
  Труды Державина за время Пугачёвщины окончились для него, однако, большими неприятностями, даже преданием суду. Причиной тому была отчасти вспыльчивость Державина, отчасти недостаток «политичности». Суд над Державиным был прекращён, но все заслуги его пропали даром. Ему не тотчас удалось и вернуться в столицу; около пяти месяцев он проводит на Волге «праздно». К этому времени относятся так называемые «Читалагайские оды» Державина.

   Государственная и творческая деятельность. По возвращении в Петербург, обойдённый наградами, Державин принуждён был сам о них хлопотать, тем более что во время Пугачевщины он много потерпел и материально: в его оренбургском имении недели с две стояли 40000 подвод, везших провиант в войско, причем съеден был весь хлеб, весь скот, и солдаты «разорили крестьян до основания». Державину пришлось подать одну за другой две просьбы Потемкину, не раз «толкаться у князя в передней», подать просьбу самой императрице, новую докладную записку Потемкину, и только после этого, в феврале 1777, Державину, наконец, была объявлена награда: «по неспособности» к военной службе, он с чином коллежского советника «выпускался в штатскую» (несмотря на прямое заявление, что он «не хочет быть статским чиновником»), и ему жаловалось 300 душ в Белоруссии. Державин хотя и написал по этому поводу «Излияния благодарного сердца императрице Екатерине Второй » — восторженный дифирамб в прозе, — но тем не менее считал себя обиженным. Гораздо счастливее был Державин в это время в картах: осенью 1775, «имея в кармане всего 50 рублей», он выиграл до 40000 рублей.
   Скоро Державин получает довольно видную должность в сенате и в начале 1778 женится, с первого взгляда влюбившись, на 16-летней девушке, Екатерине Яковлевне Бастидон (дочери камердинера Петра III, португальца Бастидона, женившегося, по приезде в Россию, на русской). Брак был самый счастливый. С красивой наружностью жена Державина соединяла кроткий и веселый характер, любила тихую, домашнюю жизнь, была довольно начитана, любила искусства, особенно отличаясь в вырезывании силуэтов. В своих стихах Державин называет ее «Пленирою».
    Еще в 1773 г., в журнале Рубана «Старина и Новизна», явилось, без подписи, первое произведение Державина — перевод с немецкого: «Ироида, или Письма Вивлиды к Кавну» (из «Превращений» Овидия); в том же году была напечатана, также без подписи, «Ода на всерадостное бракосочетание великого князя Павла Петровича», сочиненная (как сказано в заглавии) «потомком Атиллы, жителем реки Ра». Около 1776 Державиным изданы были «Оды, переведенные и сочиненные при горе Читалагае». Гора Читалагай находится близ одной из немецких колоний, верстах в 100 от Саратова, на левом берегу Волги; в Пугачевщину поэт одно время стоял здесь с своим отрядом и, случайно встретив у жителей немецкий перевод славившихся тогда французских од Фридриха II, в часы досуга перевел четыре из них русской прозой. Тогда же Державиным было написано несколько стихотворений: «На смерть Бибикова», «На великость», «На знатность» и другие. Все это и было собрано в названной книжке.
   Первые произведения Державина не удовлетворяли самого поэта. В большей их части заметно слишком сильное влияние Ломоносова; чаще всего это были прямые подражания, и весьма неудачные. При крайней высокопарности и бедности содержания, самый язык их страдал устарелыми, неправильными формами. В «Читалагайских одах» сказываются проблески таланта, но и они, по сознанию самого поэта, писаны еще «весьма не чистым и неясным слогом». По выражению Дмитриева, автор их «карабкался на Парнас». Решительный перелом в поэтической деятельности Державина происходит в 1778 - 1779. Он сам так характеризует прежний, более ранний период своей поэзии и переход к позднейшему, самостоятельному творчеству: «Правила поэзии почерпал я из сочинений Тредьяковского, а в выражении и слоге старался подражать Ломоносову; но так как не имел его таланта, то это и не удавалось мне. Я хотел парить, но не мог постоянно выдерживать изящным подбором слов, свойственных одному Ломоносову, великолепия и пышности речи. Поэтому, с 1779 избрал я совершенно особый путь, руководствуясь наставлениями Баттэ и советами друзей моих, Н.А. Львова, В.В. Капниста и Хемницера, причем наиболее подражал Горацию». В этих словах поэт довольно верно характеризует отличие свое от Ломоносова. По теории Баттэ поэзия, при «подражании природе», должна прежде всего «нравиться» и «поучать».
   Этот взгляд был усвоен Державиным. Еще более он был обязан своим друзьям. Почти все они были моложе Державина, но стояли гораздо выше его по образованию. Капнист отличался знанием теории искусства и версификации; на автографах державинских стихотворений нередко встречаются поправки, сделанные его рукой. Н.А. Львов слыл русским Шапеллем, воспитывался на французских и итальянских классиках, любил легкую шуточную поэзию и сам писал в этом роде; выше всего он ставил простоту и естественность, умел ценить народный язык и народную поэзию, отличался остроумием и оригинальностью литературных взглядов, смело восставая иногда против общепринятых суждений и мнений; признавая, например, Ломоносова «богатырем русской словесности». Львов указывал на «увечья», нанесенные им русскому языку. К тому же направлению примыкал и Хемницер. Сравнивая более ранние стихотворения Державина с теми, которые написаны им, начиная с 1779 г., нельзя не видеть громадности шага, сделанного поэтом.
   Первой одой, написанной в новом направлении, было «Успокоенное неверие» (1779). Почти одновременно с ней была напечатана ода «На смерть князя Мещерского» (1779), впервые давшая поэту громкую известность и поражавшая читателей небывалой звучностью стиха, силой и сжатостью поэтического выражения. В том же году напечатана была ода «На рождение в севере порфирородного отрока». Своей игривой легкостью она резко выделялась из массы обычных торжественных од того времени; в содержании ее отразились лучшие стремления времени. В 1780 г. в печати является ода «Властителям и судиям», написанная в подражание псалму и замечательная по смелости и силе; она чуть было не навлекла на поэта немилость императрицы. В том же году печатаются оды: «На отсутствие ее величества в Белоруссию» и «К первому соседу». Содержание поэзии Державина становится все глубже и разнообразнее; самая форма стиха быстро совершенствуется. Вместо бесплодного стремления к «великолепию и пышности речи российского Пиндара», перед нами образы и картины, взятые прямо из жизни, нередко из простого быта; рядом с «парением» идут сатира и шутка; поэт употребляет народные обороты и выражения. «Фелица», написанная в 1782 и напечатанная в 1783, по общему убеждению современников, открывала «новый путь» к Парнасу. Она вызвала такой же восторг в читателях, как за сорок с лишком лет до того ода «На взятие Хотина» Ломоносова. «Бумажный гром» высокопарных од, по сознанию современников, стал уже всем «докучать». В «Фелице» ложноклассический тон русской лирической поэзии XVIII в. впервые начинает уступать место более живой, реальной поэзии. К этому присоединялась столь необычная «издевка злая» с прозрачными намеками на живые лица и современные обстоятельства. Привлекательны были и ярко нарисованный поэтом идеал монархини, сочувствие ее гуманным идеям и преобразованиям, всюду чувствуемое в оде стремление поэта, еще ранее им высказанное, видеть «на троне человека». И по отношению к легкости стиха в оде также видели как бы начало нового периода; «Фелица» послужила поводом к основанию даже особого журнала («Собеседника любителей российского слова»).
   Служба Державина в сенате была непродолжительна. У него очень скоро начались неудовольствия с генерал-прокурором Вяземским. Некоторую роль играла здесь, кажется, самая женитьба поэта (Вяземскому хотелось выдать за Державина одну свою родственницу); но были и другие причины, чисто служебные. В сенате нужно было составлять роспись доходов и расходов на новый (1784) год. Вяземскому хотелось, «чтобы нового росписания и табели не сочинять», а довольствоваться росписанием и табелью прошлого года. Между тем только что оконченная ревизия показала, что доходы государства значительно возросли сравнительно с предыдущим годом. Державин указывал на незаконность желания генерал-прокурора; ему возражали: «Ничего, князь так приказал». Державин, опираясь на букву закона, настоял, однако, на составлении новой росписи, «в которой вынуждены были показать более противу прошлого года доходов 8000000». Это был первый случай открытой борьбы Державина «за правду», приведший поэта впервые к горькому убеждению, что «нельзя там ему ужиться, где не любят правды».
   Он должен был выйти в отставку (в феврале 1784), но несколько месяцев спустя был назначен олонецким губернатором. По этому поводу Вяземский заметил, что «разве по его носу полезут черви, если Державин усидит долго»; и это сбылось. Не успел Державин приехать в Петрозаводск, как у него начались неприятности с наместником края, Тутолминым, и менее чем через год, Державин был переведен в Тамбов. Здесь он также «не усидел долго». Страницы «Записок» Державина, посвящённые периоду его губернаторства в Тамбове, говорят о чрезвычайной служебной энергии и горячем желании поэта принести посильную пользу, а также о его старании распространять образование среди тамбовского общества, в этом «диком, темном лесу», по выражению Державина. Он подробно говорит в «Записках» о танцевальных вечерах, которые его жена устраивала для тамбовской молодежи у себя на дому, о классах грамматики, арифметики и геометрии, которые чередовались в губернаторском доме с танцами; говорит о мерах к поднятию в обществе музыкального вкуса, о развитии в городе итальянского пения, о заведении им первой в городе типографии, первого народного училища, устройстве городского театра и т. д. Громадная масса бумаг, хранящихся до сих пор в саратовском архиве и писанных рукой поэта, указывает наглядно, с каким усердием относился Державин к своей службе. Энергия его очень скоро привела и здесь к столкновению с наместником. Возник целый ряд дел, перенесенных в сенат. Сенат, направляемый Вяземским, стал на сторону наместника и успел так все представить императрице, что она повелела удалить Державина из Тамбова и рассмотреть взведенные на него обвинения. Началась длинная проволочка, дело отлагалось «день на день»; явившийся в Москву Державин шесть месяцев «шатался по Москве праздно». Состоявшееся, наконец, решение сената было крайне уклончивое и направлялось к тому, что так как он, Державин, уже удален от должности, то «и быть тому делу так».
  Державин отправился в Петербург, надеясь «доказать императрице и государству, что он способен к делам, неповинен руками, чист сердцем и верен в возложенных на него должностях». Ничего определённого, однако, он не добился. На поданную им просьбу императрица приказала объявить сенату словесное повеление, чтобы считать дело «решённым», а «найден ли Державин винным или нет, того не сказано». Вместе с тем поэту от имени императрицы передавалось, что она не может обвинить автора «Фелицы», и приказывалось явиться ко двору. Державин был в недоумении. «Удостоясь со благоволением лобызать руку монархини и обедав с нею за одним столом, он размышлял сам в себе, что он такое: виноват или не виноват? в службе или не в службе?».
   После новой просьбы и новой аудиенции, причем ему опять ничего не удалось «доказать», 2 августа 1789 состоялся именной указ, которым повелевалось выдавать Державину жалованье «впредь до определения к месту». Ждать места ему пришлось более 2 лет. Соскучившись таким положением, поэт решился «прибегнуть к своему таланту»: написал оду «Изображение Фелицы» и передал ее тогдашнему любимцу, Зубову. Ода понравилась, и поэт «стал вхож» к Зубову. Около того же времени Державин написал еще две оды: «На шведский мир» и «На взятие Измаила»; последняя особенно имела успех. К поэту стали «ласкаться». Потёмкин (читаем в «Записках»), «так сказать, волочился за Державиным, желая от него похвальных себе стихов»; за поэтом ухаживал и Зубов, от имени императрицы передавая поэту, что если хочет, он может писать «для князя», но «отнюдь бы от него ничего не принимал и не просил», что «он и без него все иметь будет». «В таковых мудреных обстоятельствах» Державин «не знал, что делать и на которую сторону искренно предаться, ибо от обоих был ласкаем».
  В декабре 1791 Державин был назначен статс-секретарем императрицы. Это было знаком необычайной милости; но служба и здесь для Державина была неудачной. Он не сумел угодить императрице и очень скоро «остудился» в ее мыслях. Причина «остуды» лежала во взаимных недоразумениях. Державин, получив близость к императрице, больше всего хотел бороться с столь возмущавшей его «канцелярской крючкотворной дружиной», носил императрице целые кипы бумаг, требовал ее внимания к таким запутанным делам, как дело Якобия (привезенное из Сибири «в трех кибитках, нагруженных сверху до низу»), или еще более щекотливое дело банкира Сутерланда, где замешано было много придворных, и от которого все уклонялись, зная, что и сама Екатерина не желала его строгого расследования. Между тем от поэта вовсе не того ждали. В «Записках» Державин замечает, что императрица не раз заводила с докладчиком речь о стихах «и неоднократно, так сказать, прашивала его, чтоб он писал в роде оды Фелице». Поэт откровенно сознается, что он не раз принимался за это, «запираясь по неделе дома», но «ничего написать не мог»; «видя дворские хитрости и беспрестанные себе толчки», поэт «не собрался с духом и не мог таких императрице тонких писать похвал, каковы в оде Фелице и тому подобных сочинениях, которые им писаны не в бытность еще при дворе: ибо издалека те предметы, которые ему казались божественными и приводили дух его в воспламенение, явились ему, при приближении ко двору, весьма человеческими». Поэт так «охладел духом», что «почти ничего не мог написать горячим чистым сердцем в похвалу императрице», которая «управляла государством и самым правосудием более по политике, чем по святой правде». Много вредили ему также его излишняя горячность и отсутствие придворного такта. Менее чем через три месяца по назначении Державина, императрица жаловалась Храповицкому, что ее новый статс-секретарь «лезет к ней со всяким вздором». К этому могли присоединяться и козни врагов, которых у Державина было много; он, вероятно, не без основания высказывает в «Записках» предположение, что «неприятные дела» ему поручались и «с умыслу», «чтобы наскучил императрице и остудился в ее мыслях». Статс-секретарем Державин пробыл менее 2 лет: в сентябре 1793 он был назначен сенатором. Назначение это было почётным удалением от службы при императрице. Державин скоро рассорился со всеми сенаторами. Он отличался усердием и ревностью к службе, ездил в сенат иногда даже по воскресеньям и праздникам, чтобы просмотреть целые кипы бумаг и написать по ним заключения. Правдолюбие Державина и теперь, по обыкновению, выражалось «в слишком резких, а иногда и грубых формах».
  В начале 1794 Державин, сохраняя звание сенатора, был назначен президентом коммерц-коллегии; должность эта, некогда очень важная, теперь была значительно урезана и предназначалась к уничтожению, но Державин знать не хотел новых порядков и потому на первых же порах и здесь нажил себе много врагов и неприятностей.
   Незадолго до своей смерти императрица назначила Державина в комиссию по расследованию обнаруженных в заемном банке хищений; назначение это было новым доказательством доверия императрицы к правдивости и бескорыстию Державина.
  В 1793 Державин лишился своей жены; прекрасное стихотворение «Ласточка» (1794) изображает его тогдашнее душевное состояние. Через полгода он, однако, вновь женился (на Дьяковой, родственнице Львова и Капниста ), не по любви, а «чтобы, как он говорит, оставшись вдовцом, не сделаться распутным». Воспоминания о первой жене, внушившей ему лучшие стихотворения, никогда не покидали поэта, — 1782 — 1796 гг. были периодом наиболее блестящего развития поэтической деятельности Державина. За «Фелицей» следовали: «Благодарность Фелице» (1783), с поэтическими картинами природы; «Видение Мурзы» (1783), напечатанное лишь в 1791, где поэт оправдывается от упреков в лести (замечателен первоначальный эскиз оды, показывающий, что поэт не безотчетно воспевал императрицу и деятелей ее царствования); ода «Решемыслу» (1783), где рисуется идеал истинного вельможи, с намеками на Потемкина; ода «На присоединение Крыма» (1784), написанная белыми стихами: для того времени это было такой смелостью, что поэт считал необходимым в особом предисловии оправдываться. В том же 1784 была окончена знаменитая ода «Бог» (начатая еще в 1780), в ряду духовных од Державина высшее проявление его таланта; она была переведена на языки немецкий, французский, английский, итальянский, испанский, польский, чешский, латинский и японский; немецких переводов было несколько, французских — до 15. Она была отчасти отражением господствовавших в то время идей деизма; под их влиянием во всех западноевропейских литературах явилось множество стихотворений, написанных в прославление Верховного Существа; даже Вольтер написал оду «Le vrai Dieu». Общее сходство, по предмету и отдельным мыслям, с многочисленными иностранными произведениями того же рода не раз подавало повод к толкам о заимствованиях и подражаниях нашего поэта; но Я.К. Гроту удалось доказать полную оригинальность произведения. — За время губернаторства (1785-1788) Державин почти не писал стихов. Можно отметить лишь два стихотворения: «Уповающему на свою силу» (1785), подражание 146 псалму, с явными намеками на Тутолмина, и «Осень во время осады Очакова» (1788). Весть о взятии Очакова Потемкиным вызывает оду «Победителю», написанную в начале 1789. К этому же времени относится ода «На счастие», любопытная своим шуточно-сатирическим содержанием и полная намеков, теперь не всегда понятных, на различные политические лица и обстоятельства того времени; в оправдание веселой ее иронии, поэт прибавил в заглавии оды: «Писана на маслянице, когда и сам автор был под хмельком».
   В оде «На взятие Измаила» (1790) впервые начинает сказываться влияние Оссиановой поэзии. К этому же времени относится написанное частью в стихах, частью прозой, «Описание торжества в доме князя Потемкина по случаю взятия Измаила». Под непосредственным впечатлением известия о неожиданной смерти Потёмкина (в ноябре 1791) поэт набросал первый эскиз оды «Водопад» (оконченной лишь в 1794), — блестящего апофеоза всего, что было в духе и делах Потемкина действительно достойного жить в потомстве. Ода делает тем более чести поэту, что в то время многие без стыда топтали в грязь память умершего. Дальнейшие, более важные произведения Державина: ода «На умеренность» (1792), полная намеков на положение поэта в должности статс-секретаря; ода «Вельможа» (1794), переделанная из оды «На знатность», напечатанной некогда в числе Читалагайских од (посвященная преимущественно изображению Румянцева, она рисует идеал истинного величия); «Мой истукан» (1794), где поэт высказывает свое единственное стремление «быть человеком»; «На взятие Варшавы» (1794); «Приглашение к обеду» (1795); «Афинейскому витязю» (1796; изображение А.Г. Орлова ); «На кончину благотворителя» (1795, по поводу смерти Бецкого ); «На покорение Дербента» (1791).
   Французская революция и казнь Людовика XVI нашли отклик в стихотворениях Державина: «На панихиду Людовика XVI» (1793) и «Колесница». Небольшие стихотворения: «Гостю» (1795) и «Другу» (1795) — наиболее ранние пьесы Державина в антологическом духе, с этого времени все более усиливающемся в поэзии Державина. Наиболее блестящий период поэтической деятельности поэта заканчивается известным его «Памятником» (1796), подражанием Горацию, где, однако, наш поэт верно характеризует значение своей собственной поэтической деятельности.
  После воцарения императора Павла Державин сначала было подвергся гонению («за непристойный ответ, государю учиненный»), но потом одой на восшествие его на престол императора («На новый 1797 г.») успел вернуть его милость. Державин получает почетные поручения, делается кавалером Мальтийского ордена (по поводу чего пишется особая ода), снова получает место президента коммерц-коллегии.
   Большая часть од, написанных Державиным в царствование Павла, имеет предметом своим подвиги Суворова и носит на себе сильное влияние Оссиановой поэзии. В то же время Державин увлекается греческой поэзией, особенно Анакреонтом. Сам поэт не знал греческого языка и чаще всего обращался к львовскому переводу песен Анакреонта (1794). Из оригинальных произведений в этом направлении особенно популярны были: «К Музе» (1797), «Цепи» (1798), «Стрелок» (1799), «Мельник» (1799), «Русские девушки» (1799), «Птицелов» (1800). В 1804 был издан Державиным целый сборник «Анакреонтических песен». Стихотворения эти отличались легким стихом, простым, иногда народным языком, но их шутливое содержание нередко переходит в циническое. Любопытны также пьесы этого времени, «соображенные с русскими обычаями и нравами», например, «Похвала сельской жизни» (1798).
   Новый царь Александр I, с образованием в 1802 году министерств, поручил Державину пост министра юстиции (по-старому генерал-прокурора — должность, которую занимал при Екатерине бывший начальник Державина Вяземский). Но поэт недолго удержался и на этом посту. Отношение к нему царя становилось все холоднее. Во время одного из докладов Державина Александр гневно прервал его: «Ты меня всегда хочешь учить, я самодержавный государь, и так хочу». В другой раз на вопрос Державина, чем он провинился перед царём, тот саркастически ответил: «Ты очень ревностно служишь» . В 1809 году Державин был окончательно «уволен от всех дел».

   Последние годы жизни. Последние годы жизни (1803 — 16) Державин проводил преимущественно в деревне Званке, Новгородской губернии. Свои сельские занятия он описывает в стихотворении «Званская жизнь» (1807). С 1804 он начинает увлекаться драмой и пишет два большие драматические сочинения, с музыкой, хорами и речитативами — «Добрыня» (1804) и «Пожарский»; детскую комедию «Кутерьма от Кондратьевых» (1806); трагедии «Ирод и Мариамна» (1807), «Евпраксия» (1808), «Темный» (1808), «Атабалибо, или Разрушение Перуанской империи» (не окончена); оперы «Дурочка умнее умных», «Грозный, или Покорение Казани», «Рудокопы», «Батмендии» (не окончена).
   Все эти произведения были лишь заблуждением поэтического таланта; Мерзляков остроумно называет их «развалинами Державина». В них нет ни действия, ни характеров; на каждом шагу несообразности, не говоря уже об общей ложноклассической их постройке; самый язык тяжел и неуклюж. В 1809 — 1810 гг., живя в деревне, Державин составляет «Объяснения к своим стихотворениям», важный и любопытный материал как для истории литературы того времени, так и для характеристики самого поэта. «Объяснения» как нельзя лучше дополняют «Записки» Державина, излагающие почти исключительно его служебные отношения. «Записки» остались в черновой редакции, со всеми, неизбежными в таких случаях, ошибками и крайностями. Это не было принято во внимание нашей критикой при появлении «Записок» в печати, в 1859. Составление «Записок» относится к 1811-1813 гг. Живя по зимам в Петербурге, Державин основал в 1811, вместе с Шишковым, литературное общество: «Беседа любителей российского слова», на борьбу с которым вскоре выступил молодой «Арзамас». Сочувствуя Шишкову, Державин, впрочем, не был врагом Карамзина и вообще не остался вполне чуждым новому направлению литературы. 1815 год – на экзамене в Царскосельском лицее Державин «замечает» юного Александра Пушкина («Старик Державин нас заметил и, в гроб сходя, благословил»).
   Лето 1816 года поэт проводил, как всегда, со своей второй женой и близкими в Званке. 4 июля у него появились сердечные спазмы, 6 июля он начал писать свои последние стихи о реке времен, уносящей «все дела людей». В ночь с 8 на 9 июля (с 20 на 21 по новому стилю) Державин умер. Тело его погребено в Хутынском монастыре (в семи верстах от Новгорода), местоположение которого нравилось поэту. Детей у Державина не было ни от первого, ни от второго брака.

   Державин - личность своего времени. Многие современники вслед за Екатериной склонны были объяснять непрерывные служебные злоключения Державина — его взлеты и падения — свойственными ему вспыльчивостью, неуступчивостью, неумением ужиться с окружающими. После окончательной отставки Державина один из его многочисленных недоброжелателей иронически писал, что он «из генерал-прокурорского дома взлез опять на Парнас. Опасно, чтоб там не прибил Аполлона и не обругал муз». Сам Державин считал, что он страдает за свою неуклонную приверженность к справедливости, за требование, чтобы не чин почитал чина, а каждый чин превыше всего ставил правду. «Я тем стал бесполезен, что горяч и в правде черт», — восклицал он в стихах периода одной из своих служебных опал; а в своей ранней оде «На великость», входящей в цикл читалагайских од, призывал ополчаться за правду против всех, хотя бы и против самого бога («Пускай сам бог ему грозит»). Державин был человеком своего времени, он отнюдь не был лишен слабостей, недостатков, предрассудков людей своего класса. Но беспристрастное рассмотрение дошедших до нас многочисленных материалов показывает, что в данном случае прав был поэт, а не его враги.
Оглядываясь на всю свою служебную деятельность, Державин не без законной гордости мог сказать: «Без всякой подпоры и покровительства, начав со звания рядового солдата и отправляя через двенадцать лет самые низшие должности, дошел сам собой до самых высочайших». Но и в высших придворно-вельможеских сферах Державин сумел сохранить замечательную самобытность своего характера: своеобразную «демократичность», простоту и вместе с тем страстность натуры, откровенность, правдолюбие, смелую прямоту в обращении с сильными мира, гордое сознание своего собственного достоинства. Эти черты облика Державина с замечательной выпуклостью проступают и в его поэтическом творчестве.
   Перед пытливым взором поэта прошла за его долгую жизнь вся современная ему Россия в ее наиболее значительных людях и событиях, в самых ярких и многообразных ее проявлениях. Во время своих служебных скитаний Державин имел возможность соприкоснуться с самыми различными областями русской действительности, с самыми разными классами, сословиями и отдельными представителями общества — от рядовых солдат до величайших полководцев (Румянцева, Суворова), от столичных и провинциальных чиновников всех рангов и степеней до уральских горнорабочих, до закабаленной олонецкой крестьянской бедноты, до крестьян, восставших против своих «тиранов» — помещиков, от образованнейших людей своего временя до иргизских старообрядцев, от Екатерины II до Пугачева.
   Этот богатейший, насыщеннейший жизненный опыт Державина дал ему возможность широко отразить в своих стихах всю его современность. И он с замечательной по тому времени красочностью и поэтической силой осуществил это. Поэзия Державина — наиболее яркий и впечатляющий и вместе с тем живой, говорящий, красноречивый памятник одного из примечательнейших периодов русской истории.
   В лице Державина русская лирическая поэзия XVIII в. получила значительное развитие. Риторика впервые начинала уступать место поэзии. Русский поэт впервые выражается проще, впервые пытается стать ближе к жизни и действительности. Особенно важной новизной был «забавный русский слог». Никто еще из наших поэтов не говорил таким языком, каким часто выражался автор «Фелицы».
   Державин любит употреблять простые, чисто народные слова и выражения, обращаться к лицам и сюжетам народной поэзии, «соображаться» с народным бытом, нравами и обычаями. Вместе с тем содержание поэзии значительно расширяется; поэт становится на почву современности, торжественная ода превращается в отзвук дня. Ни один русский поэт не стоял до тех пор так близко к своему времени, как Державин; начиная с «Фелицы», его оды — «поэтическая летопись», в которой длинной вереницей проходят исторические деятели эпохи, все важнейшие события времени. На поэзии Державина отразился господствовавший у нас во все продолжение XVIII века взгляд на литературу и поэзию вообще — «нерешительность, неопределенность идеи поэзии», по выражению Белинского. Державин то гордится званием поэта, то смотрит на поэзию как на «летом вкусный лимонад». И Державину, и его современникам литературная деятельность еще не всегда представлялась делом серьезным, важным. Ценились, главным образом, «дела», а не «слова». Вот почему у поэта, который «был горяч и в правде черт», мы находим целый ряд произведений, в которых, по сознанию самого автора, было много «мглистого фимиаму», и вот почему Державин, так сильно хлопотавший всю жизнь о «правде», не считал для себя предосудительным иногда «прибегать к помощи своего таланта».

Вверх